Все новогодние и церковные праздники позади, даже Крещение, накануне которого были Святки, длившиеся 10 дней – от Рождества до Крещенского сочельника. Или, как говорилось в народе, «от звезды до воды». Это особое время в году, время добра и радости, время славить родившегося Христа и, конечно же, петь. О древнерусском певческом искусстве нам удалось побеседовать с тем, кто в 70-е годы начал его возрождать. Тогда выпускнику Московской консерватории вдруг пришло в голову заняться музыкой сугубо хоровой, духовной. Итак, знакомьтесь, знаменитый в музыкальных кругах специалист, руководитель хора «Древнерусский распев» Анатолий Гринденко.
Анатолий Тихонович каждый год приезжает в Нижние Прыски, чтобы отстоять всенощную памяти оптинских мучеников, которые пели на клиросе в стенах Преображенского храма. Так получилось, что нынешний приезд великого музыканта выпал на день его ангела. Наверное, поэтому Анатолий Тихонович в этот вечер был особо словоохотлив, и наша с ним беседа затянулась на добрых два часа.
«Не в канонах, а в духе…»
— Анатолий Тихонович, как вы пришли к возрождению древнерусского распева и поняли или, может, ощутили, что это – ваше?
— Это произошло в консерватории, когда я узнал, что на Руси было собственное самобытное пение. Меня это очень удивило. Ведь для всех русская музыка начиналась с Глинки, Рахманинова, немножечко Бортнянского. Но это не случайно, потому что нашу историю блокировали, так же, как живопись, потому что она вся религиозная. А величие русского искусства в чём? В иконе. Французский художник Анри Матисс когда посетил Третьяковку, то сказал, что у нас есть чему учиться. Он оценил нашу невероятность, которая заключается не в канонах, не в каких-то установленных правилах, а в духе.
Также и с пением. Можно это делать с уважением, а можно – занимаясь самовыражением. А самовыражение, в принципе, есть авторская музыка. Автор, конечно, пытается быть бесстрастным, аскетичным. Но тогда он становится пресным и неинтересным. Язык использует такой, который нуждается в обновлении, усилении, изысканных тонкостях. Этот гармонический язык пришёл к нам из Европы, у нас такого не было. Он был противен богослужению. Но вся эта «прелестность» в 17 веке всё же попала к нам в церковь и расцвела. Поэтому церковное искусство с той поры стало прелестным.
А тут вдруг самобытное – знаменное пение! Впервые я его увидел в рукописях, в хрестоматиях, которые были изданы.
— Что же послужило вам учебным пособием, когда начали изучать это забытое всеми направление?
— Впервые знаменный распев я увидел в рукописях, после – в хрестоматии Успенского, где были приведены примеры древнерусского пения, которое уже было переведено на ноты. Потом и так называемые «крюки» изучил. Этот язык абсолютно несложен. Он легче, чем английский или французский. Но опять же «крюки» – это не ноты, а запись интонации. Представьте, что вы занимаетесь балетом и едете туда, где об этом виде хореографии вообще никакого понятия не имеют. Предварительно вы записали балетные движения на бумаге, чтобы запомнить всю композицию, например, в исполнении Петипа. Приехали на место и показываете человеку свои записи, чтобы он по ним попробовал станцевать так, как вы написали. Ведь ничего не получится. Записи так же, как и «крюки», будут понятны лишь тому, кто владеет этой системой и сможет их оживить, а не формально исполнить движения. В этом вся сложность и в пении.
За пример возьмём песню «С чего начинается Родина». Её можно написать своими знаками. «Подмосковные вечера» тоже можно зашифровать.
Шифровки, дошедшие по слуху и по памяти
— А если я захочу, чтобы эти шифровки дошли до моих потомков, я должна эти знания передавать кому-то?
— Верно, но пение – устная традиция, а не письменная. Поэтому наши предки всё это передавали по слуху.
— Каким же уникальным слухом они обладали, чтобы передавать этот распев от поколения к поколению!
— Конечно, а ещё памятью! Ведь церковные книги были совсем небольшого размера – это подсказка для головщика, главного в церковном хоре.
— Кстати, сегодня, когда я зашла в храм под конец пятничной вечерней службы, то отметила, как вы вместе с местными певчими хорошо пели…
— Но мы же исполняли не знаменный распев. Это было обиходное исполнение. А в знаменном распеве обычно звучит четырёхголосие.
«Никаких интервалов – только интонации…»
— Что такое древнерусский распев, чем он отличается от обычного песнопения?
— Во-первых, это не композиторское сочинение. Распевы складывались веками. Они отрабатывались, выбирались лучшие интонации от мелодии. Они-то и составили круг этого знаменного пения богослужения.
— А какие интервалы лежат в основе распева?
— Это в Европе интервалы, у нас – интонации. Например, вы встретили своего знакомого и при этом издали какой-то звук, правда? Какой? На распев. Ведь мы почти поём, когда общаемся друг с другом. Так вот эти интонации – интонации радости, интонации печали – в церковной среде молитвенные. Люди встречаются с Богом, со святыми, обращаются к ним.
Ведь настоящие русские народные песни тоже не авторские. Народ рождает песни в какой-либо ситуации. Взять, к примеру, жизнь в тюрьмах. Она была тяжёлой и рождала такие песни: кто-то затянул, кто-то подхватил, кто-то продолжил, а лучший вариант остался. Что уж говорить о церковном пении? Оно так же складывалось.
— А песня бурлаков «Вниз по Волге» тоже на интонации, получается – сочинилась и выстроилась?
— Это известно только тем, кто занимается поиском подлинных русских народных песен. Потому что то, что мы называем русской народной, таковой не является. Это всё в основном – городской романс. И песня бурлаков тот же жанр.
«Попробовав настоящие суши, подделку есть не захотите…»
— А истинно русская песня тогда какая?
— А вы не знаете её. Да и никто не знает. Только те, кто этим интересуется.
— А вы знаете?
— Знаю, она, как правило, не мелодичная. Русские народные песни ансамблевые, подголосочные. Наберите в ю-тубе фольклорный ансамбль «Воля» из Воронежа и услышите… У нас десятки фолк-ансамблей, которые занимаются старым русским народным пением. Оно в корне отличается от современного… Фрадкин и Фельцман написали очень красивые песни, но назвать их русскими песнями нельзя. Они на Руси прижились только потому, что другого нет. Людмила Зыкина тоже далека от корней русского пения и от его сути. Это ближе к итальянской песне. «Однозвучно звенит колокольчик» — абсолютно итальянская песня. Вам в голову такое не приходило?
— Нет…
— «Вечерний звон» тоже не наш. Это чешская песня, которая попала в Англию. Ой, там с этой песней целая история…
— Но как же вы полюбили это дело? Это же очень специфично, очень тонко…
— А вот представьте, что вас пригласили в какой-нибудь ресторан с французской кухней, и вы там попробовали рыбу с потрясающим соусом. И спросите себя после: как получилось, что я полюбила так вкусно есть? После этого вам уже не захочется какую-нибудь дрянь даже попробовать. Или вы настоящие суши попробовали и больше подделку, которую сейчас везде продают, есть не захотите.
Поэтому когда я увидел образцы древнерусского пения, они меня настолько поразили – это многоголосие! А обиходное пение после этого, ну, никак не гармонировало, например, с древнерусскими иконами. Оно соответствовало в лучшем случае живописным иконам-картинам.
— У нас разве «неправильные» иконы?
— Есть икона, а есть изображение святых, но не образы. Например, работы знаменитого художника Нестерова, на которые нам не приходит в голову молиться. Мы будем ими только восхищаться. Так же и с картинами Караваджо. Это другой вид духовной деятельности – душевной, но не духовной, когда святой дух действует. А он действует, когда человек участвует в таинствах церковных. А если не участвует, то эта деятельность душевная.
«Тут понять надо…»
— Но ведь это трудно ощутить, потому что не всегда можешь настроиться на это…
— А что там ощущать? Тут понять надо. Посмотрите картину Нестерова «Введение отроку Варфоломею», где Сергий Радонежский написан ещё маленьким. Перед ним старец, который его благословляет. Он в такой прекрасной позе. Это всё здорово, благочестиво, великолепно, с глубочайшей верой. Там потрясающий свет. Я, кстати, очень люблю свет у Нестерова. У него предметы не отбрасывают тени. Этим золотым светом, как божественным проникнуты все вещи. Лес, небо – всё. Но это не икона. Икона демонстрирует преображённых существ и знаки природы. Но изображения природы нет. Цветы – в виде взрывов, а ангелы не в виде миленьких мальчиков-пупсиков, типа амурчиков, как это любили делать в 19 веке. Не так.
— Не так…
— У нас это страшные силы, которых изображать совершенно невозможно. Посмотрите и увидите это в иконах Феофана Грека и Андрея Рублёва. И когда вместо этих сил изображаются миленькие пухленькие детишечки, которых в попку поцеловать хочется, то возникает вопрос: зачем они летают в храме? А прилетели они из собора Святого Петра в Ватикане, который создал Микеланджело. Потрясающий храм – лёгкий такой, хоть и громадный. Но когда туда входишь, то над тобой начинают нависать многотонные дитяти. Бездарность невероятная! Всё настолько не гармонирует с архитектурой! Куда ни ткни – всюду какая-то лажа… (вздыхает)
«Футбол – это я про себя…»
— Поэтому поймите, что хорошей жизни нам не обещано. Всё должно склоняться к упадку. Всё к тому и идёт. И если всё в порядке, то всегда радуйтесь. Апостол Павел говорил: «Радоваться надо, что узнаём волю Божию. Это радость!»
— Вы правы, Анатолий Тихонович, радоваться надо за каждое зерно хорошего…
— И не только. Например, ты увлекался футболом, но он не давал тебе возможности заниматься науками. Всё время уходило на игру. Но потом раз – мениск случился… Верующий человек что сделает? Обрадуется, что Господь его этим самым смирил – теперь время появилось заниматься и душой, и каким-то серьёзным делом.
— А у вас какая страсть была по молодости лет?
— Футбол – это я про себя. В школе, помню, на переменках как угорелый выбегаешь и за 15 минут успеваешь сотни километров пробежать с этим мячиком. А потом коленку ударил очень замечательно, я тогда ещё не был верующим человеком, но сознание моё обрадовалось.
— Да ладно?..
— Да не «да ладно», а для меня это одна из вех, очень таких серьёзных – постепенного прихода к Богу, очень серьёзных. Именно тогда… Я очень хорошо это помню. Я же в спецшколе учился и тормозил, я это чувствовал. К урокам никогда не был готов, а сам взмыленный, пионерский галстук в сторону, лицо пунцовое, весь потный.
— Ну, а кто же из нас в детстве этими делами не занимался? У кого футбол, у кого – прыжки через резинку. Интересно…
— Но интересно то, что у меня сегодня, 3 декабря – День ангела. А завтра – Введение во храм. Вот так в этом году получилось. Поэтому удивительно, что и ночная служба, на которую меня всегда приглашают – она памяти мучеников оптинских, которые пели на этом клиросе.
— И вы каждый год сюда?..
— Да-да.
— А репетицию завтра можно послушать?
— Да. Перед всенощной. Меня многое связывает с этим местом…
«Говорят о Христе, а на самом деле не верят в него…»
— Анатолий Тихонович, мой папа был атеистом. Но, когда заходил в храм и слышал церковное песнопение, то буквально растворялся в нём. И только по этой причине полюбил ходить в церковь. Но всё равно умер убеждённым атеистом.
— А потому что непрочная любовь — это не любовь к церкви. На любовь к Богу не действуют все красоты.
— Но папа очень хорошо пел…
— Понятное дело. Но церковь — не концертный зал. Вот храм Христа Спасителя в Москве пустовал всегда. Наполнялся, только когда туда приезжал и пел какой‑нибудь знаменитый певец. Например, Шаляпин, который исполнил там «Сказание о 12‑ти разбойниках». Когда в храме в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», что на Большой Ордынке, хор Николая Василевича Матвеева исполнял «Всенощное бдение» Рахманинова, народу тоже было битком. И что? Многие люди воцерковлёнными стали? У меня в спецшколе из всего класса только один человек стал священником. Хотя все изучали Евангелие и на нём исполняли кантаты Баха. Я вообще не понимал, как можно исполнять что‑то, не веря этому. Все старые композиторы, которые писали для своих церквей — протестантской, католической, — они же писали про свидетельство о Христе. А люди, которые всё это исполняют, значит, врут, лицедействуют. Они делают вид, что говорят о Христе, а на самом деле не верят в него.
— Вот как тогда к этому прийти? Да, красивая музыка, красивые слова — всё едино. А они не верят. Как перестроиться?
— Не врать. Дело в том, что все люди врут себе и всем. В этом проблема. Враньё в том, что они считают себя безгрешными.
— И бессмертными.
— Да, делают вид, что не умрут и ничего с собой туда не утянут. Но до последнего держатся. И даже старики перед смертью продолжают быть скупыми рыцарями. Это страсть, которая человека охватывает, и он ничего не может сделать с этим. В каком‑то возрасте человек с собой ничего уже не может сделать. Всё это бесы… И нет ни одного случая, чтобы бес покаялся. Только теоретически…
«Церковное искусство — не дело вкуса»
— Анатолий Тихонович, а есть у вас последователи? А может, есть специальные школы, где занимаются изучением знаменного пения?
— Есть школа в Питере, в Перми. Знаю, что есть и в Сибири. Даже известные люди занимаются, кто хочет. Да и в Оптиной пустыни была группа, которая пела знаменным распевом. И в Троице‑Сергиевой Лавре поют, и в женских монастырях. Под Екатеринбургом есть скит во имя святителя Игнатия Брянчанинова. Там сёстры тоже поют знаменным распевом, и в уставе у них каноническое иконописание. Поэтому, если наместник умирает, и после него приходит другой со своим вкусом, то он всё равно не имеет права сказать писать иконы не канонические. Таков монастырский указ, и это мне нравится, потому что церковное искусство не может быть делом вкуса. А пока всё вокруг нас — дело вкуса.
— Дело вкуса — это как?
— Вот такой пример: диакон с западной Украины, которому нравится широкий пояс с какими‑то попугайчиками или цветочками… Ну, это ужасно некрасиво! Но он будет его носить, потому что вкус такой. И такой же вкус к слащавым мелодиям‑песенкам, которые звучат в храме. Хотя он и богословие изучал, и знает, каким должно быть богослужебное искусство. И книг полно написано, и сказано множеством священников о знаменном распеве, и каким оно должно быть.
— Тогда можно поконкретней?
— Знаменное пение — это усиление смысла в слове. А что такое усиление смысла? Это расставление правильных акцентов. Длинный акцент — созерцание смысла, можно сказать, плоть молитвы. А люди обычно вычёркивают эти длинные распевы, потому что не знают, что с ними делать, переставляют одну ноту то выше, то ниже, потом им это надоедает, и бросают.
Более того, святейший синод издавал до XX века постоянные указания, книги, крюковые расшифровки — обиход знаменного пения. Запрещалось петь концерты на Литургии, потому что идёт подготовка к причастию. А у нас концерты начинают устраивать! Сегодня все плевали на эти постановления, потому что вкус такой — нравится слащавое слезоточивое пение. И многие люди принимают эти слёзы, которые вызываются чувствительностью, за духовное движение.
А где верующий поёт, там не будет цветастых фуг. Они будут петь обиход и найдут такие композиции, которые нейтральны и скромны. Зато будет хороший текст, понимание смысла. Где люди имеют веру — там везде хорошо.
«Не надо делать вид, что сейчас другое время»
— Но опять же, если мы не можем писать иконы сейчас так, как писали раньше, то это не значит, что мы должны восхищаться современными работами. Надо понимать свою некоторую несостоятельность, а не делать вид, что сейчас другое время. Надо просто понимать своё убожество и каяться в том, что ты вместе с миром не улучшаешься, а опускаешься.
Но одного благочестия мало. Многие замечательные старцы не понимали ничего в иконе. Им ни иконы, ни пение — ничего не было нужно. У них была молитва. Вот если и у вас будет молитва, тогда будет спасение. И не надо забывать, что самооправдание — враньё, корень зла.
— У кого тогда учиться всем этим премудростям?
— Учиться надо у древних. Для того, чтобы создать новое, надо хорошо освоить старое, а не отбрасывать, как стоптанные башмаки. Семнадцать веков существовало одноголосие — величайшее знаменное пение, иконописание было невероятное. Но всё отбросили и начали заново — писать милых девушек, называя их Богородицами. А куда весь этот опыт церковный? А как же древняя египетская иконография и богослужебное пение? Ведь именно там учились отцы церкви Иоанн Златоуст и Григорий Богослов.
— Получается, что там зародилась теория музыки?
— Нет, в Европе. У Пифагора — теория музыки. А здесь — теория жизни. Богослужение — это жизнь духовная. Почему святыми назывались все христиане в первых веках? Потому что они сошли с одного ума на другой — сумасшедшие. Святой — это сумасшедший. С мирского на умный. Женщины богатые и состоятельные сняли с себя парики, отказались от парфюмерии, надели свободную одежду. «Чокнулись» — сказали их приятельницы. Святые… Да и Гоголя потом знать считала сумасшедшим. Те, кто к оптинским старцам приезжал из дворян, такими же считались: к каким‑то старикам за 300 километров, что они могут знать о нашей жизни? А верующие дворяне жили неделями, чтобы попасть к старцу…
Мощный знаменный распев
На следующий день мы вновь приехали в храм Преображения Господня, чтобы побыть на репетиции и своими ушами услышать звучание знаменного распева. Мы зашли в трапезную, где уже собрались певчие — девушки и женщины из Нижних Прысок и Козельска. К началу репетиции подошёл и настоятель храма Тихон Худяков, крестник Анатолия Гринденко!
«Женщин у нас в хоре большинство. Они больше мужчин петь хотят. А если человек что‑то хочет, то оно у него будет. Не хочет Богу служить, то у него ничего не получается. У нашей певчей Кати всё получилось — она хор собрала», — отец Тихон указывает на девушку, сидящую за столом в углу.
Екатерина в Преображенском храме буквально выросла, потом пела в другом, но вернулась обратно.
«На тот момент, когда вернулась, здесь не было никого из певчих. А потом Наталья приехала и попросилась к нам. У нашей Жени сначала дочка пела, а потом и она присоединилась. Но поиски новых певчих я веду постоянно. И если в храме я кого‑то услышала, то хор обязательно пополнится новым человеком. А так всех нас Господь объединил и Его любовь», — улыбается Катя.
Но вот в аудиторию зашёл Анатолий Тихонович, держа в руках ноты:
— Так, начнём, наверное, с «Единородной», которую вы все прекрасно знаете, затем «Шестой глас»…
— Анатолий Тихонович, пока не начали, можно вопрос? Я в храме Андрея Рублёва была, слушала, как там пели, но мне не понравилось, — сказала Наташа.
— Там группа, которая ориентируется на старообрядческую практику. Но у них нет интонации.
— Тогда кто же у нас знаменное пение хорошо исполняет?
— Никто.
Тем временем в трапезной появился молодой человек по имени Пётр, тоже из хора. И репетиция началась.
«Единородный Сыне» на три голоса споём? Только не забывайте, что должно в звучании быть много воздуха. Да, это учится постепенно — по одному, потом по два человека. Акценты расставлять в нужных местах. Это целое дело, которым надо заниматься. Но здесь проще — равномерная, шагообразная музыка пения. Филировка должна быть», — предупреждает дирижёр, и по взмаху его руки хор начинает петь…
«Единородный Сыне и Слове Божий, Бессмертен Сый и изволивый спасения нашего ради воплотитися от Святыя…» И тут Гринденко останавливает исполнение.
«Любой звук имеет форму — в храме нет ничего бесформенного. Либо он нарастает, либо уменьшается. Тупо ровно ничего не тянется. А ноты — это подсказка. В знаменном пении нет вообще нот. И никогда в церковном пении не было. „А‑а‑а“ — тоже интонация. Это не ре‑ми‑до‑ре. Это орнамент. Звук должен соединять мысль, а не гвоздить. Поёте о свете — смотрите на древние иконы и распевайте их золотой свет…»
Репетиция длилась полтора часа, и за это время знакомые молитвы, благодаря чувствительному распеву, обрели для нас абсолютно новые краски, новое значение. А потом древнерусский знаменный распев услышали прихожане Преображенского храма. В этот вечер мы вместе с ними убедились, что времени нет.
Подготовила Евгения Симонова
Фото из социальных сетей Анатолия Гринденко
Подготовила Евгения Симонова
Фото из социальных сетей Анатолия Гринденко
